Что стало, что сделалось с нами?...

I

17 июля 1919 года «Известия ВЦИК» опубликовали «Временное положение о революционном комитете по управлению Киргизским краем», принятое Совнаркомом неделей раньше. Оно создавало совершенно новую правовую и общественно-социальную ситуацию на территории бывшего Войска: казачья Земля полностью лишалась административной самостоятельности и подчинялась Кирревкому как составная часть единой Уральской области. Таким образом, были отброшены прежние заверения и обещания революционной власти сохранить казачьи автономии.

Состоявшееся в феврале 1920 года, накануне Всероссийского съезда «трудового казачества» , совещание уральцев-сторонников Советской власти рекомендовало будущим делегатам «голосовать против всяких попыток выделить казачьи области из общих правовых и хозяйственных планов советского строительства» [1].

20 марта 1920 года область была преобразована в губернию. В местных органах власти начали активно обсуждать вопросы ее статуса.

Было известно, что в Москве готовится специальный документ, который определит судьбу нового административно-территориального образования.

25 апреля губревком обсудил и утвердил постановление, в котором выступил «против присоединения и подчинения Уральской губернии Киргизской республике» – «по политическим и экономическим соображениям» [2]. Конкретным поводом, послужившим причиной его принятия, стала подготовка декрета ЦИК края о «возврате казахскому трудовому народу земель, отчужденных царским правительством», – 10-верстной полосы вдоль левого берега Урала.

Казаки лишились богатых сенокосных луговых угодий, и тем самым было подорвано скотоводство на их территории [3]. Несколько позднее было произведено размежевание поймы реки от северных границ губернии до Гурьева. В результате казахскому населению было передано свыше 140 тысяч десятин заливных лугов [4], что не могло не вызвать обострения в межнациональных отношениях.

Партийная конференция в мае поддержала постановление ревкома, но последнее слово принадлежало, как известно, не местному руководству. Оно было за ЦК партии и Кирбюро: последние отвергли мнение уральских большевиков.

В ожидании окончательного решения Центра губернские «вожди» выдвинули два предварительных плана «советского строительства» и реформирования экономической и политической жизни в регионе.

В соответствии с первым, Уральская губерния должна была войти в состав Киркрая, но при соблюдении странного, совершенно неожиданного условия: Букеевскую губернию следовало передать в подчинение Астрахани.

Второй план предлагал разделение бывшей области на две части, границей между которыми должен стать Урал: европейскую («самарскую») следовало включить в Юго-Восточную область РСФСР (с центром в Саратове), азаиатская («бухарская») – входила в состав казахской автономии [5].

В этой непростой ситуации, пронизанной духом «большевистского сепаратизма», Кирревком действовал решительно: 28 мая он постановил направить в Уральск В. Мюрата-Лежаву с целью «реорганизации» местного ревкома и «привлечения к работе представителей киргизского населения». Городской Совет 1 июля 1920 года под давлением Центра заявил: «Уральская губерния как по своему географическому положению, так и по этнографическим и бытовым данным тесно связана с судьбой Киргизкрая, посему ее включение на указанных основаниях вызывается необходимостью и интересами будущего строительства Уральской губернии» [6].

19 июля пленум губкома партии, отменив постановление конференции, поддержал решение о вхождении Уральской губернии в состав Казахстана. 24 июля ревком принял решение, в соответствии с которым все «назначения и перемещения ответственных работников разрешаются Военревкомом Киркрая». [7]

На практике оно означало полное подчинение губернских структур краевым органам власти.

С целью окончательного «исправления допущенных ошибок» и «пресечения антипартийной деятельности великодержавных шовинистов из руководства губкома» в Уральск в сентябре 1921 года была направлена специальная комиссия во главе с А. Джангильдиным [8].

Неоднозначное отношение местных партийных и советских руководителей к этому бесспорно, исключительно важному для судеб губернии вопросу объясняется многими причинами, среди которых немаловажное значение приобретали чисто субъективные – обида, ревнивое чувство, амбиции. «Победители» в Гражданской войне, «строители» революционной власти в регионе, верные исполнители воли Центра, П. Петровский и др. были отодвинуты на вторые-третьи роли в деле политического и государственного устройства края. Неслучайно в их адрес стали раздаваться обвинения в неумении созидать новое «у нас, в Уральске».

Думается, одним из главных, определивших судьбу области явился не только и, может, не столько экономический и демографический, сколько чисто политический момент. Достаточно взглянуть на географическую карту, чтобы понять: единственной серьезной опорой Советской власти в этом регионе мог быть лишь Уральск. Он связан железной дорогой с революционным Поволжьем, с промышленно развитыми районами России и политическим центром страны. К тому же за новой губернией закрепилась функция своеобразного социального казахстанского «полигона», где разрабатывались и проверялись методы и общее направление «строительства новой жизни».

26 августа 1920 года ВЦИК принял декрет «Об автономной Киргизской Социалистической Советской Республике», окончательно закрепивший положение нашего края: в документе указывалось, что в «прежних административных границах» в создаваемую республику, помимо других территорий, «включается» и бывшая Уральская область.

Войсковая Земля упразднялась. В губернии было проведено новое административно-территориальное деление. Первоначально в ней были созданы 6 уездов, но осенью 1921 года Уильский уезд передается Актюбинской губернии, количество волостей (сначала 49) постоянно менялось. 2 сельсовета (в составе Гурьевского уезда) были наделены правами волости. Границы между уездами были проведены таким образом, что бывшая казачья территория оказалась в разных уездах.

Осенью 1922 года комиссия по экономическому районированию республики посчитала необходимым «передать» Оренбургской губернии Илек и часть Илецкого уезда, ранее входившие в состав Войска. В 1925 году к Уральску присоединяется Букеевская губерния на правах уезда. Ему передается Чижинская волость, бывшая до того времени частью Уральского уезда.

17 января 1928 года губерния ликвидируется. На ее территории создаются два округа – Гурьевский и Уральский. Затем произойдет – и неоднократно! – новое изменение административно-территориальных границ и структур [9]. Конечная цель всех этих «реформ» состояла не только в лучшей, продуманной организации жизни и производства, но и в полном уничтожении исторической памяти о казачестве на Урале.

Действия революционных властей (сознательно или бессознательно, – это обстоятельство уже не имеет значения) были направлены на то, чтобы уничтожить традиции общинного жизнеустройства, разрушить казачью территорию как что-то единое и цельное и тем самым облегчить проведение социальных «преобразований» в крае.


II

После окончания Гражданской войны каждая казачья семья была поставлена перед необходимостью решать трудные, непривычные для нее проблемы: как жить дальше? с чего начинать? как строить отношения с властью, против которой так упорно боролись уральцы?

Местные Советы настороженно относились к возвращавшимся из «отступа» или плена казакам, рассматривая их по-прежнему как «затаившегося врага революционного строя». В станицах и областном центре действовали «фильтрационные пункты». Через них прошли тысячи уральцев. Приезжали в родные курени больные, усталые – и разочарованные в своем Атамане и правительстве, так бездарно организовавших войну и отступление армии и ничего не сделавших для спасения казаков. Не тогда ли появилась песня о В. Толстове, в которой он несправедливо обвинялся в преступлениях против Войска:

Бросил наших бойцов
На погибель в степях!
Бросил наших бойцов,
Сам он скрылся в горах.
Золотую казну
Всего Войска он взял.
За границу в Орду
С нею он убежал… [10]

Возвращались домой, не уверенные в будущем: ведь Советская власть, обещающая уральцам прощение за их «грехи», уже неоднократно нарушала свои заявления. Но никакого другого выхода из создавшейся трагической обстановки не виделось. Нужно было жить и трудиться на этой земле – или бежать в дальние края, в Россию или Сибирь, где никто не знал тебя, скрываться в крупных городах…

В Уральске непрерывно заседала ЧК, рассматривая дела бывших руководителей и участников антисоветского движения. В ее подвалах томились в ожидании решения своей судьбы сотни казаков. Часть казаков – постарше! – получала возможность возвратиться в родной хутор. Другие, помоложе, направлялись в Красную Армию, на Западный фронт, но воевать за большевистскую Россию они отказывались и нередко переходили на сторону противника.

Объявленная командованием Туркестанского фронта амнистия не всегда выполнялась на местах. Постоянно выносились «расстрельные» приговоры. Из застенков ревтрибунала без приговора отпускались лишь тяжелобольные казаки, зачастую уже обреченные на смерть. Так произошло с моим дядей, георгиевским кавалером Поликарпом Фокиным. Подобно тысячам уральцев, он отступал «на низ», заболел сыпным тифом, был доставлен в Уральск, где сразу попал в руки ЧК; его, тяжелобольного, продержали несколько дней в подвале ЧК – и отпустили, когда увидели, что он умирает.

Седьмой съезд Советов, в декабре 1919 года заявивший в своем обращении к «трудовым казакам» о желании «предать забвению… заблуждения… прошлые грехи… преступное участие» их в «борьбе с рабоче-крестьянской Россией», вынужден был признать: «… на местах происходили злоупотребления отдельными недостойными представителями Советской власти по отношению к трудовому казачеству, как и к другим группам населения. Такие недостойные представители рабоче-крестьянского правительства Советская власть карала и впредь будет беспощадно карать» [11].

В декларации казачьей секции съезда было заявлено, что «трудовое казачество должно найти в Советской власти бережное и внимательное к себе отношение», ему «должна быть широко открыта дверь к участию в строительстве Советской власти и к участию в управлении страной в центре» [12].

Но декларация осталась лишь добрым пожеланием, которое ничего не изменило в решении казачьего вопроса.

Не оказал заметного влияния на положение казачества и Всероссийский «трудовой казачий круг» – съезд, открывшийся в Колонном зале Дома Союзов 29 февраля 1920 года. Уральская делегация на нем была одной из самых малочисленных – всего 21 человек, в то время как донцы были представлены 122 делегатами, оренбуржцы – 169. Это и понятно: ведь Войско еще не «замирилось» окончательно, на далеком Каспии продолжалось сопротивление его последних сотен.

Перед казаками выступили В. Ленин, М. Калинин, Л. Каменев, Н. Семашко, М. Владимирский, Н. Рыков, А. Луначарский и др. Их речи не содержали ничего нового, конкретного, а порою – вообще не имели отношения к обсуждавшимся экономическим и социальным вопросам. Председатель ВЦИК, например, повторив старое обещание «не захватывать казачьи земли для обработки», сохранить «названия станиц, названия округов, лампасы», одновременно ясно, недвусмысленно заявил: «Советская власть нравственно обязана расказачить казачество, и она будет расказачивать» [13].

Председатель съезда Д. Полуян выразил уверенность в том, что «казачий круг» «откроет новую страницу в истории казачества» [14]. О нуждах и трагедии уральцев говорили И. Ульянов и И. Ружейников, всячески стремившиеся подчеркнуть их «заслуги» перед Советской властью. Они же выступили и с докладами общего содержания, характеризовавшими место и роль казачества в Красной Армии и принципы создания органов Советской власти в казачьих областях. Так, И. Ружейников, оценив «опыт первого строительства» новой власти на войсковых территориях как «крайне неудачный», отметил: «…Сплошь и рядом в местных Советах у власти были люди, совершенно не знакомые с укладом казачьей жизни, нравами, обычаями и т.д. Эти люди… наделали ошибок и промахов. Отсюда возникло известного рода недоверие казачьего населения к Советской власти» [15].

В резолюции съезда «Об экономических нуждах и мерах помощи населению казачьих областей» обращалось внимание центральной Советской власти на то, что «продорганы Красной Армии… до сих пор продолжают реквизировать семенной хлеб… и выдают квитанции, по которым не производятся уплаты» [16].

В соответствии с рекомендациями казачьего съезда Совнарком принял 25 марта 1920 года декрет «О строительстве Советской власти в казачьих землях», в котором заявил, что отдельные казачьи Советы не могут «быть создаваемы», но при областных исполкомах «по их усмотрению» разрешается «образовывать для усиленной политической работы среди казачества – казачьи секции, которые, не являясь органами власти, должны носить агитационный и информационно-справочный характер» [17].

Новый закон свидетельствовал о том, что победившая в Гражданской войне Советская власть отбросила любое заигрывание с казачьей массой, отказалась от своих прежних обещаний и, по существу, заявила об уничтожении казачества как социально-экономического явления. Ведь неслучайно, в соответствии с новыми подходами к казачьей проблеме отменялись декрет от 1 июня 1918 года, «а равно изданные ранее по данному вопросу постановления».

18 ноября 1920 года Совнарком и ВЦИК утвердили постановление «О землепользовании и землеустройстве в бывших казачьих областях», которое уничтожало окончательно традиционные формы организации и ведения сельского хозяйства в Войсках.


III

Советская власть без желания, но все же признавала допущенные ею ошибки и просчеты в решении казачьего вопроса. Но это нисколько не избавляло ее от новых. Особенно на Урале, где общая социально-политическая обстановка и после окончания Гражданской войны оставалась противоречивой и напряженной. В некоторой степени, неопределенность ситуации на бывших войсковых территориях может быть объяснена и тем, что руководство страны по-прежнему не имело четкого представления о казачестве и волновавших его проблемах. М. Калинин простодушно и откровенно заявил на одном из заседаний Казачьего отдела: «У нас в отношении казачества нет особой политики, которая чем бы то ни было отличалась от политики в отношении других слоев трудового населения» [18].

Отсутствие общей, концептуальной идеи и положительной, созидательной политической «линии» в вопросе о судьбе казаков не могли не сказаться на деятельности местных властей и настроении жителей края.

Часть их, прежде всего крестьяне-переселенцы и кочевники-казахи, бывшие после 1917 года опорой Советской власти и принимавшие активное участие в вооруженной борьбе против уральцев, быстро разочаровались в возможностях местных органов профессионально и справедливо решать жизненно важные вопросы. Газета «Красный Урал» (новое название «Яицкой правды»), отметила серьезные перемены в отношении казахов-тружеников к Советской власти: если раньше они «охотно выполняли все требования» ее (давали хлеб фураж, скот, записывались добровольцами в красные части и пр.), то теперь недоверчиво оценивают действия и решения местных руководителей [19].

В поведении красноармейцев местного гарнизона и рабочих длительное время господствовала «жажда разрушения», но никак не созидания. По-прежнему активно действовал революционный принцип «грабь награбленное». Как и в период войны, изгонялись владельцы предприятий – «буржуи», отбирались дома, организовывалось самовольное переселение рабочих семей и т.д.

Губисполком вынужден был решительно выступить против не санкционированных властями обысков и арестов казаков [20], понимая, что сейчас, после окончания войны, следует заниматься восстановлением хозяйства. Но предпринять какие-либо серьезные акции в защиту казачества власти были не в состоянии. Более того, они сами демонстрировали «захватнический инстинкт», стремясь поставить из губернии в Центр большое количество зерна, мяса и рыбы.

27 ноября 1920 года губком партии обратился со специальным письмом к укомам и ячейкам «по вопросу организации и проведения продовольственной кампании»: «…республике в текущем году необходимо сдать 450 млн. пудов хлеба. Этот хлеб необходимо достать во что бы то ни стало. При разверстке должен быть соблюден строгий классовый принцип: «ограбь кулака, не обижай середняка и дай бедняку…» [21].

24 декабря губком мобилизовал на «хлебный» фронт 75% партийных и советских работников [22].

Именно в 1920 году в «полной мере» [23] в Казахстане стала проводиться политика продразверстки, несмотря на то, что в республике был получен плохой урожай.

На Урале она начала осуществляться раньше – осенью 1919 года, несмотря на разрушительный итог Гражданской войны. И. Ружейников в своем отчете Совнаркому тогда писал: «…Уральская область… буквально разорена, больше того, превращена в пустыню… Осталось в живых в отдельных населенных пунктах 10-30% – почти исключительно женщин и детей» [24].

Общий убыток экономике края за годы мировой и Гражданской войны составил свыше 200 миллионов рублей – в ценах мирного времени [25]. Та материальная помощь, которую оказало советское правительство краю и которая досталась, в основном, крестьянам-переселенцам и казахам, существенным образом не повлияла на положение населения.

В отчете губернского экономического совещания указывалось, что в губернии в 1920 году по сравнению с 1917-м сократилось поголовье: лошадей – на 70%, крупного рогатого скота – на 51%, верблюдов – на 70%, овец – на 84%. Общее количество домашних животных в хозяйствах губернии уменьшилось на 72%. Посевные площади сократились на 70% [26].

Рыболовство на реках и озерах перестало приносить доходы. С уничтожением учуга оказалась полностью разрушенной старая, рационально организованная система лова на «Яике – золотом донышке». Если накануне войны было добыто свыше полутора миллионов пудов рыбы, то в 1920 году – немногим более 400 тысяч пудов, в основном – частиковой [27].

Падение сельскохозяйственного производства продолжалось и в последующие годы. Так, к весне 1921 года поголовье крупного рогатого скота уменьшилось уже по сравнению с 1920 годом на 28%, верблюдов – на 29%, лошадей – на 23% и т.д. [28]

Бывшая Уральская область стремительно превращалась из производящей в потребляющую. Губисполком вынужден был признать, что «богатый когда-то край буквально обнищал» [29]. Нужно было завозить из российских губерний не только промышленные товары, станки и машины, но и продовольствие, что воспринималось населением края как свидетельство неумения новой власти разумно организовать хозяйство и обеспечить нормальную жизнь людям.

В отчете экономического совещания указывалось: «Погибли сотни голов скота от болезни и истощения. Целые хутора и поселки совершенно необитаемы, сенокосные угодья, не будучи выкошенными, засорены прошлогодними сухими травами» [30].

Местная газета осенью 1922 года писала: «…культурные рассадники образцового свиноводства, Сламихинская и Чижинская волости, представляют теперь пустырь. Там на протяжении свыше 5 000 кв. верст сохранился один поселок Кармановский с 4-5 дворами» [31]. Заметно сократилась численность населения губернии, особенно в сельской местности, где ранее проживала и трудилась основная часть казачества. Если в 1913 году в пяти уездах области было более 340 тысяч русских (из них – свыше 160 тысяч казаков), то к 1923 году русское население в губернии уменьшилось до 145 тысяч. Значительно сократилась и казахская часть населения: с 480 тысяч – в 1913 году до 300 тысяч – в 1920-м. [32]

Пострадали в первую очередь казачьи хутора и станицы, где осталось немногим более 70 тысяч человек [33]. Резко сократилась мужская часть населения: с 330 615 человек в 1913 году до 273 797 – в 1920-м и 170 638 – в 1922-м. [34]

* * *

Официально Гражданская война на Урале закончилась зимой 1919 года, когда было сломлено организованное сопротивление казаков, их лидеры арестованы и казнены или вынуждены были покинуть родину и отправиться в эмиграцию.

На самом же деле, вооруженная борьба против Советов еще продолжалась в течение нескольких лет. Конечно, не столь массовая, как раньше. В форме эпизодических, разрозненных выступлений «банд», которые, однако, доставляли беспокойство местным руководителям и органам власти. Причина выступлений общеизвестна – недовольство продразверсткой, резкое падение «материального уровня» жизни населения, социальные и национальные (на Урале) конфликты.

В середине июля 1920 года в Бузулуке вспыхнуло крестьянское восстание под руководством бывшего комдива-22 эсера А. Сапожкова, что вызвало серьезную тревогу руководства страны. В телеграмме от 2 августа адресованной Саратовскому и Уральскому губкомам партии, В. Ленин потребовал использовать «всю полноту революционной власти» в борьбе против «предателей» [35].

Конкретным поводом к выступлению послужил приказ командующего ЗВВО К. Авксентьевского, потребовавшего от А. Сапожкова сдать командование дивизией другому лицу. Но истинные причины восстания иные: политические, социальные, экономические. В своем первом приказе бывший комдив указал на «раскол» в большевистской партии, обвинил власть в «неправильном введении государственного устройства в России», требовал «профильтровать» и переизбрать Советы, «упразднить» продовольственные комитеты и чрезвычайные комиссии, отменить продразверстку и разрешить «вольную торговлю» [36]. С подобными требованиями, как известно, выступали тамбовские крестьяне и кронштадтские матросы. Акция А. Сапожкова на этом фоне – представляется не бандитской авантюрой, а крестьянским восстанием, в основе которого лежало недовольство политикой Советской власти.

«Красная армия правды» насчитывала в своих рядах свыше 2 500 человек, в основном – пехотинцы. Восставшие решили двинуться на Новоузенск и Пугачев (Николаевск). Особенно важное значение А. Сапожков придавал уральскому направлению, рассчитывая на поддержку казаков. Он обратился со специальными письмами к Е. Почиталину и И. Плясункову, но те отказались вести переговоры с повстанцами.

«Идеолог» движения Ф. Долматов писал в одной из листовок: «Отбивайте у них (защитников Советской власти – Н. Ф.) обозы, взрывайте склады, громите их тыл, для чего соединяйтесь в отдельные партизанские отряды» [37].

Но надежда на поддержку казаков не оправдалась: уральцы не забыли того, что еще год назад комдив-22 воевал против них. Они не доверяли свою судьбу новоявленному «народному радетелю». К тому же они устали от войны и хотели мирной, трудовой жизни.

Местное партийное и советское руководство, тем не менее, опасалось, что пламя восстания перебросится на территорию Уральской губернии. 17 июля председатель губкома партии П. Стреппе выступил перед коммунистами города, призывая их дать отпор «предателю революции». Были предприняты «превентивные меры», направленные против возможных союзников восставших, их цель – запугать население Уральска и губернии: в местной тюрьме были расстреляны бывшие руководители и участники антисоветского казачьего Движения. Среди них – глава Войскового правительства Г. Фомичев.

В городе было введено военное положение. Против А. Сапожкова – брошен батальон ЧК. Отряд особого назначения занял посты в государственных учреждениях и губкоме партии.

Уездный съезд Советов 25 июля прервал свою работу и направил делегатов на подавление «мятежа».

Стало известно, что часть военного гарнизона (из бывших крестьян) сочувственно отнеслась к воззваниям «мятежников». Около 500 человек из резервного и запасного полков перешло на сторону восставших [38]. А. Сапожков попытался штурмовать Уральск на Шиповско-Деркульском направлении, но потерпел поражение и вынужден был отступить. В начале сентября в районе Ханской Ставки «мятежники» были разбиты, сам А. Сапожков убит в бою с чекистами.

Некоторые мятежные отряды представляли собой серьезную силу, с которой вынуждены были считаться местные власти. Так, под командованием В. Серова находилось 2 тысячи человек. Отряд Ф. Катушкова насчитывал около 700 сабель, Пятакова – свыше 800 бойцов и т.д. Они нападали на сельсоветы и милицейские посты, на обозы с продовольствием и группы красноармейцев, расправлялись с коммунистами и комсомольцами. Подходили к Уральску и Гурьеву, штурмовали Бударино и Калмыково, вели бои в Рубежинском и Январцеве, захватили на короткое время Уил и Пугачев и т.д.

Отряды милиции и части особого назначения постоянно организовали рейды и засады. Как и год назад, погибали люди – с той и другой стороны. Вновь беда и горе стучались в двери каждого казачьего (и не только казачьего) дома. Никто из уральцев не чувствовал себя защищенным. Ни от власти, смотревшей на каждого казака с подозрением. Ни от командиров «партизанских отрядов», требовавших постоянной помощи в борьбе.

Летом 1921 года было убито до 700 «бандитов» [39]. Только один отряд Сафонова 12 июля потерял в бою 200 человек [40]. Во время нападения на Бударино 1 июля погибли 300 человек из «банды» Ф. Катушкова.

Несли серьезные потери и защитники Советской власти. Погибли при обороне Бударина 90 бойцов батальона ЧК [41]. 7 декабря в Калмыкове были убиты 50 милиционеров [42].

«Красный Урал» писал летом 1921 года: «Пройдет еще какая-нибудь неделя, и мы очистим всю нашу область от заполнившей ее бандитской нечисти» [43].

Но этого не произошло… Объявленная Президиумом ВЦИК (ноябрь 1921 года) амнистия участникам Гражданской войны («белым») не оказала сколько-нибудь значительного воздействия на обстановку в крае. Обещание властей быстро покончить с организованным «политическим бандитизмом» [44] не было выполнено. Более того. Осенью численность «партизанских» отрядов возросла: казаки в возрасте от 18 до 50 лет, насильственно мобилизованные в Красную Армию, отказывались являться на призывные пункты и Уходили в повстанческие отряды.

Лишь летом 1922 года последние «банды» были разгромлены в районе Соболева [45].

Ущерб, нанесенный губернии т. н. «малой войной , составил свыше 15 миллиардов рублей [46].

В течение нескольких лет оставалась опасной, напряженной обстановка в губернском центре. Здесь хулиганство и бандитизм достигли небывалых размеров: люди опасались по вечерам выходить из домов, рабочие ночной смены вынуждены были оставаться на предприятии до утра или возвращаться домой большими группами, что, впрочем, не всегда обеспечивало их безопасность. Власти демонстрировали свою беспомощность в защите граждан.

Советские историки и публицисты обычно, говоря о «бандах» и «шайках» в Приуралье начала 20-х годов, характеризуют их как явление уголовного мира. Но, в действительности, т.н. «бандиты» объединяли в своих рядах представителей различных социальных групп и взглядов: бесспорно, в них заметное место принадлежало криминальным элементам (бандитам и хулиганам), но основную часть «партизанских отрядов» составляли противники «диктатуры пролетариата» и политики продразверстки, – крестьяне и казаки.

Внешне умиротворенный край продолжал стихийно бурлить и проявлять недовольство революционной «новью», так как был не в состоянии быстро приспособиться к непривычным условиям жизни – в атмосфере экономической и идеологической разрухи.


IV

Ко всем социальным и военным бедам, несчастьям и потрясениям, связанным с последствиями войны, добавились голод и эпидемия тифа и холеры, охватившие край в 1921-1922 годах. Но начинался голод еще весной 1920-го, когда снабжение южных районов края оказалось, по признанию властей, в «очень плачевном состоянии» [47].

Историки и социологи обычно говорят (что совершенно справедливо) о трагедии голодного Поволжья, но при этом как-то забывают, что положение в соседних регионах было нисколько не лучше, а может, и значительно хуже. Президиум ВЦИК в своем «обращении к гражданам России» с полной определенностью указал: «…границы грядущего неурожая простираются от северного побережья Прикаспия через Поволжье, бассейн реки Урал до Казани и Чебоксар, часть среднего течения Дона, бассейн Камы, районы Башкирии, часть Казахстана, многие районы Украины» [48].

Как заметил И. Ларин (в будущем – известный ботаник), зимой 1920-21 гг. население губернии «съело весь хлеб» [49], хранившийся в закромах. Не осталось зерна для весеннего посева.

О масштабах бедствия можно судить по следующим цифрам: в 1915 году на каждого едока в области приходилось 16-20 пудов хлеба, в 1922 – лишь 4,4 при норме 12 пудов [50].

Население Уральска, по заявлениям местных властей, летом 1921 года, было обеспечено продовольствием только на один месяц [51].

П. Петровский и С. Штыба в марте 1920 года писали в ЦК партии: «Часть 4-й армии и половина жителей области вымерла. Есть села, где не осталось ни одного живого человека. Больницы переполнены. Сотрудники, высланные для работы в области, заболели» [52].

По официальным данным, к декабрю 1921 года в губернии голодало свыше 375 тысяч человек, т.е. 70-75% населения [53]. Беда приобрела характер массовой, народной трагедии. Власти вынуждены были признать, что «товарное положение» края становится «катастрофическим» [54]. Стремительно возрастало количество умиравших голодной смертью. Губерния превращалась в одно большое коллективное кладбище. Не было ни одной волости, ни одного уезда и хутора, где люди чувствовали бы себя сыто и обеспеченно.

Так, в Рубежинской волости из 4 284 человек скончалось около трети, в Джуванышкульской – из 5 091 – 767, в Красновской – из 5 347 человек – около тысячи [55].

Зимой 1921-22 гг. в Уральске было похоронено 946 умерших от голода и болезней [56]. В целом, в губернии скончалось в эти два года свыше 47 тысяч человек [57]. Больницы были переполнены. В городском холерном бараке в течение двух месяцев (с 24 июня по 24 августа) из 2 232 больных скончалось 1 143 человека [58].

Почти полностью был уничтожен скот: если в 1916 году область имела несколько миллионов голов скота, то в 1920 году сохранилось в отдаленных районах лишь немногим более 100 тысяч [59].

В поисках «хлебных мест» губернию покинули более 20 тысяч человек. Численность населения губернии катастрофически сократилась. В 1922 году в ней проживало около 400 тысяч человек, что составляло чуть более половины народонаселения края до революции [60].

Власти старались организовать определенную помощь голодающим. Губернии была доставлена дотация в 50 миллиардов рублей, решением КирЦИК в июле 1921 года при губисполкомах были созданы специальные комиссии по борьбе с голодом, в задачу которых входило облегчить страдания людей.

И в это страшное время местное советское и партийное руководство, вопреки всякой логике, совершенно не принимая в расчет трагизма общей ситуации в губернии, покорно соглашается выполнять (и это в умирающем от голода крае!) требование Центра – собрать продовольственный налог и отправить в государственные закрома: пшеницы – 130 885 пудов, проса – 81 785 пудов, масла – 13 085 пудов, мяса – 4 907 пудов, сена – 32 714 пудов и фуража – 19 626 пудов [61].

Пленум губисполкома признал «проведение единого натурналога боевой задачей губернской власти, каковую провести с военной решимостью» [62].

Только так!... «С военной решимостью…» В условиях усиливающегося голода и холерной эпидемии… В условиях, когда губернии уже недоставало миллионы пудов хлеба [63], когда наркомпрод обещал оказать краю продовольственную помощь, но свое обещание выполнял крайне плохо.

Зерно должны были завезти из центра. Но не для спасения умирающих людей, а для проведения будущей весенней посевной 1922 года.

Губисполком еще в конце июля 1921 года рекомендовал финансовому отделу выделить Рабкоопу кредит в размере 100 миллиардов рублей «на закупку продовольствия для рабочих и служащих» [64]. Но это была «капля в море» все усиливавшейся народной трагедии. Лишенные постоянной материальной поддержки центрального правительства, местные Советы не могли добиться положительных перемен в борьбе с голодом и болезнями.

В российские и украинские приюты была эвакуирована часть голодающих детей (свыше тысячи). Краю начали оказывать продовольственную помощь военные комиссии Украины и Крыма, Харьковский врачебно-питательный пункт, Международный рабочий комитет и др. Но их помощь не изменила существенным образом общее положение в губернии.

Летом 1922 года «Красный Урал» указывал, что краю не хватает около 3 миллионов пудов зерна, что означало: «половина населения… будет голодать» [65]. Из Центра к этому времени была получена незначительная часть столь необходимого продовольствия - около 600 тысяч разных культур [66].

В течение первой половины 1922 года губкомпомгол выдал населению 18 750 взрослых и 29 250 детских пайков, каждый из которых состоял из 4 килограммов муки (для детей – 6,7 кг), 400 граммов соли, 3 килограммов капусты и 500 граммов томата – в месяц [67]. С началом посевной кампании паек был уменьшен на 25%. Эта мизерная продовольственная норма, выдаваемая к тому же крайне нерегулярно, не спасала людей от голодной смерти.

Особенно страдали от голода и эпидемий переселенцы – «самовольцы», приехавшие в область из Центральной России в надежде получить здесь земельный участок и завести собственное хозяйство, но жестоко обманутые жизнью и обстоятельствами. Таковых было свыше 6 500 человек [68]. Они вряд ли могли рассчитывать на существенную помощь властей.

Значительную, практически осязаемую поддержку населению губернии оказывало местное отделение Американской администрации помощи (АРА).

К осени 1922 года оно получило и передало голодающим и больным 432 557 пудов продовольствия (в основном – кукуруза и крупа), 328 тысяч пар чулок, 12 тысяч пар ботинок, детскую одежду и пр. [69]

Для сравнения: Уральский уездный комгол в декабре получил всего лишь 3 201 пуд продовольствия [70].

АРА организовала в Уральске 14 кухонь и 15 «закрытых» столовых для детей и взрослых. Здесь получали пищу 12 244 человека [71]. В Уральском уезде при ее непосредственном участии в конце 1921 года было создано 70 «питательных пунктов» – на 30 тысяч детей [72]. В Сламихинскую уполномоченный АРА Кляпп отправил 3 тысячи пайков для взрослых и 1 тысячу – для детей [73]. Илецкому уезду было выделено на май-июнь 20 тысяч детского и 45 тысяч взрослого питания [74] и т.д. Летом 1922 года забота о голодающих была целиком «отдана» АРА [75].

Мы неохотно вспоминаем (может, потому, что плохо, поверхностно знаем историю своего края?) ту помощь, которую оказали советским людям американские общественные и благотворительные организации в тяжелые для нас времена. А она ведь спасла жизнь десятков тысяч земляков…

В целом по губернии было создано более 250 столовых и кухонь, где получали «питательные пайки» свыше 90 тысяч детей, 178 тысяч взрослых [76]. На учете специальной комиссии только по одному Уральскому уезду состояло более 50 тысяч голодающих.

Советская власть решила использовать обстановку голода в стране в своих политических целях – для «последнего и решительного боя» против церкви и «религиозного дурмана». А поскольку основная часть населения страны была верующей, практически была объявлена война своему народу.

26 февраля 1922 года «Известия» опубликовали постановление ВЦИК «О ликвидации церковных ценностей». В марте политбюро ЦК партии принимает секретное решение «Об активизации изъятия церковных ценностей». На места полетели телеграммы с требованием «ускорить, усилить кампанию по повсеместному изъятию церковных ценностей». Не миновала она и Уральскую губернию.

В поддержку решения ВЦИК выступил священник П. Хохлачев, опубликовавший в местной газете статью «По поводу изъятия церковных ценностей», в которой он призвал прихожан и церковные чины «встать на защиту добрых начинаний» Советской власти, «клонящихся к благу и спасению страдающего и гибнущего от голода, холода и болезней… многострадального и трудолюбивого народа» [77].

С автором статьи вынуждены были публично согласиться протоиереи М. Голунов и Г. Крашенинников, священники Г. Белугин, С. Голованичев, М. Полотебнов и др.

Еще до появления статьи священника местные власти создали специальную комиссию и быстро провели кампанию по «изъятию церковных ценностей». В Успенской церкви было «реквизировано» 50 серебряных «предметов», в Ильинской – 8, в Ново-Никольской – 9 [78]. В храме Христа Спасителя комиссия обнаружила 15 «предметов», в Невском соборе – 40 и т.д. Общий вес изъятых драгоценностей – 26 пудов 33 фунта 34 золотника [79].

Ограбление церквей в Уральске прошло «довольно гладко» [80], не вызвав среди верующих каких-либо эксцессов. Протестовали лишь в некоторых церквях священники, но их сопротивление было быстро подавлено. Сравнительно спокойная реакция прихожан на действия властей объясняется в какой-то степени тем, что значительная часть верующих принадлежала к старообрядчеству и их мало интересовали дела, относящиеся к официальной церкви…

* * *

Председатель Совнаркома Казахстана С. Сейфуллин, посетивший край осенью 1923 года, отметил, что Уральская губерния в республике «самая бедная и малосильная в экономическом отношении, впечатление от города – разрушен, торговля слаба, покупательная способность населения – низкая» [81].

Отвечая на вопрос, почему же некогда богатая область оказалась в экономической «дыре», председатель губисполкома И. Киселев тогда же заявил: «Некоторая часть казаков продолжает еще думать, что виновата Советская власть, но это неправильно…» [82].

Конечно, не следует обвинять в засухе и неурожае Советскую власть. Но совершенно очевидно, что революционное правительство продолжало проводить в этих трагически трудных условиях в отношении казачества двойную экономическую политику: одной рукой оно давало уральцам некое «пособие», оказывало «безвозмездную помощь трудовому народу», а другой – отбирало производимое крестьянами и казаками. И в гораздо больших размерах…


V

Гибель и разрушение края в результате Гражданской войны и голода, естественно, коснулись не только казачества. Вымирали казахские аулы и переселенческие деревни. Так, в пятом ауле Джамбейтинского уезда из 280 семей (в 1916 году) осталось 130 (в 1923-м), в тринадцатом соответственно – из 270 – 130 и т.д. [83] Но наиболее пострадавшей и разоренной частью жителей губернии оказалось казачество. На бывшей войсковой территории осталось меньше половины населения [84]. И хотя урожай 1924 года был значительно выше, чем в предыдущие годы, и стал заметен некоторый экономический подъем, по-прежнему голодала значительная часть живущих в губернии. По признанию местного руководства, в крае заметен «катастрофический упадок хозяйства» [85].

Существовал целый ряд причин объективного и субъективного характера, затруднявших выход губернии из состояния распада и апатии. Во всех сферах производства, в первую очередь – в традиционных, ощущалось неумение и нежелание значительной части населения приспособиться к новым условиям жизни. Речь идет не о сопротивлении политике Советской власти. Нет, просто наступила пора физической и духовной усталости. Сказывались последствия десятилетних трудностей и испытаний. Новые власти часто не учитывали опыт прошлого в экономике и действовали, руководствуясь своими «революционными» принципами и методами. Сказанное можно подтвердить таким примером, как состояние дел в рыболовстве.

Была уничтожена старая единая система организации рыболовного промысла. Урал и северный Каспий оказался в руках нескольких «хозяев». В нижней части реки (от Гурьева до Сарайчика), в соответствии с постановлением ВЦИК от 25 сентября 1922 года, распоряжался общегосударственный Волго-Каспийский трест; средняя и озера находилась в «подчинении» губисполкома; в устье Эмбы и на побережье моря работали артели Казрыбтреста. Понятно, что каждое ведомство было заинтересовано в решении только своих производственных вопросов.

16 июля 1925 года губисполком принял специальное решение о рыболовстве в водоемах края. Через год было утверждено своеобразное Расписание времени и порядок проведения промыслов на Урале, несколько напоминающее известные «Правила…», существовавшие в Войске.

Состоявшийся в феврале 1927 года «рыбацкий» съезд выступил с инициативой создания единой рыболовной организации на реке, потребовал передачи Урала «с морским участком» губисполкому и запрещения «движения пароходов во время входа рыбы» [86].

Но практического воздействия на рыболовецкие дела в крае это решение не оказало. Более того, оно было воспринято официальными властями как еще одно доказательство консерватизма казаков. Отдел прикладной ихтиологии института рыбного хозяйства высказал по этому поводу свое четкое официальное мнение: «…считать судоходство на р. Урале явлением вредным для состояния рыбных запасов нет никаких оснований» [87].

Доходы от рыболовства катастрофически падали: если в 1913 году было получено 128 399 рублей, то в 1925-м – всего лишь 11 000 рублей [88]; в 1914 году было вывезено за пределы области свыше полутора миллионов пудов рыбы, в 1924-м – чуть более 800 тысяч [89]. Особенно заметно снизился к середине десятилетия улов красной рыбы [90].

Правда, весенняя путина («плавня») 1925 года неожиданно оказалась удачной: «…поймали в несколько раз больше, чем в прошлые годы… Казак смотрит бодрее» [91].

В 1926-27 гг. общий улов в водах губернии достиг довоенного уровня, но лишь за счет т.н. «черной» рыбы (малоценных видов).

Лишь в 1928 году, после «рыбацкого совещания» в Москве, были разработаны конкретные меры по охране Урала, проведению работ по углублению его устья, организована ихтиологическая лаборатория в Гурьеве и пр. [92]

Важное место в хозяйственной жизни Войска и области до революции занимали регулярно проводимые ярмарки. Они привлекали внимание не только местного населения, но и деловых людей всей России. Из 23 ярмарок в крае 17 организовывались на казачьей территории. В 1924 году в губернии сохранились всего лишь 4 ярмарки [93]. В 1926 году планировалось провести 9 ярмарок [94].

Статистика утверждает, что в 1916 году на территории области имелось свыше 4 миллионов голов скота. После «голодных» лет, когда почти весь скот был уничтожен, начинается медленный подъем животноводства. В 1923 году в хозяйствах губернии имелось 677 270 голов скота, в 1924 – 966 887 [95], в 1926 – 1 731 тысяча [96].

Особенно значительными были потери в коневодстве. До революции Войско славилось своими конными заводами. В степи и хозяйствах области в 1913 году паслось и работало свыше 300 тысяч лошадей [97], треть которых принадлежала казакам [98]. В 1924 году губерния располагала лишь 11% этого количества [99]. Из 711 жеребцов-производителей сохранилось чуть более десяти [100].

В марте 1925 года к Уральской губернии была присоединена бывшая Букеевская Орда на правах уезда. Здесь потери в животноводстве составили 80% [101].

В не менее тяжелом состоянии находилось и земледелие. Сократились посевные площади: в 1916 году они равнялись 410 тысячам десятин, в 1920 году была распахана лишь 141 тысяча десятин земли. В середине 20-х годов возделываемое поле увеличилось – почти до 200 тысяч десятин [102].

Урожай 1925 года оказался значительно выше (в 3 раза) урожая предыдущего лета [103], но он все равно не избавлял людей от поселившейся в их душах трагедии: опасность повторения голода не исчезла.

Продовольственная «проблема» в крае осложнилась еще и оттого, что как раз в середине 20-х годов Оренбургская губерния была «передана» Российской Федерации вместе с Илекским уездом, некогда входившим в состав Уральской области. Здесь находились самые плодородные земли – на севере войсковой территории.

Трудности экономической ситуации в губернии объясняются не только последствиями голода и эпидемий. Для края дополнительная сложность была связана с появлением т.н. «вольных» переселенцев.

Дело в том, что национализированные войсковые территории привлекли внимание российских крестьян и казахов-кочевников. Безбрежные просторы, богатые травами и пока еще не тронутые плугом, многочисленные реки и озера – все это позволяло надеяться тысячам переселенцев на создание здесь своего зажиточного хозяйства.

Некоторые из них просто захватывали «явочным» порядком земельные участки, не подчинялись местным властям, заявляя о своих «революционных правах» и ссылаясь на известное: «Земля принадлежит тому, кто на ней работает».

Появление переселенцев породило новые многочисленные споры и конфликты между казахами, русскими крестьянами и казаками – из-за каждого участка земли. К тому же казаки, лишенные луговой десятиверстовой зоны по восточному берегу Урала, особенно обостренно воспринимали любое ущемление традиционных правил ведения хозяйства.

В 1924 году президиум КазЦИК разрешил переселение казахов Букеевского уезда в Балыктинские разливы. Через три года здесь жило около 15 тысяч человек – в сложной, взрывоопасной обстановке. Один из сотрудников губзу указывал, что «столкновение переселенцев с русскими старожилами (и даже с казахами же) – явление, ставшее в некоторых местах обычным» [104].

В Илекском и Уральском уездах в конце 1923 года было зарегистрировано свыше 450 семей переселенцев, значительную часть которых составляли выходцы из «пределов Кирреспублики [105].

В середине 20-х годов увеличился поток жалоб казаков на поведение и действия переселенцев, живших в дельте Урала: они не признавали правил рыбной ловли, постоянно занимались браконьерством.

В 1927 году губисполком создал специальную комиссию для изучения положения дел в низовьях главной реки края. После обследования обстановки в этом районе было рекомендовано запретить его дальнейшее заселение, создать запретную зону» шириной до 3 километров, ограничить пастьбу и прогон скота и т.д. [106] Но ситуация на нижнем Урале нисколько не изменилась, так как выводы комиссии не получили деловой, практической реализации.

Общественность губернии неоднократно подчеркивала, что переселенцы не увеличивают экономической мощи края, но, наоборот, порождают дополнительные проблемы. Однако избежать или уменьшить их поток становилось невозможным.

Требовалось осуществить ряд правительственных мер. Необходимо было разработать закон о землеустройстве и землепользовании, который мог бы регулировать взаимоотношения между отдельными слоями населения края.

Работы по землеустройству были начаты в губернии в 1922 году. Но, как обычно, медленно, непоследовательно. К середине десятилетия они охватили лишь 1,5% территории региона. Во второй половине 20-х гг. землеустроительные мероприятия стали проводиться значительно активнее, и к началу 1927 года они охватили площадь в 3 миллиона десятин [107].

Всекиргизский (Всеказахстанский) съезд Советов в апреле 1925 года потребовал «прекратить всякое самовольное переселение» и захват «свободных земельных угодий и лучших земель у киргизского землепользования, а также казачьих территорий» [108].

Пятая партконференция республики (декабрь 1925 г.) в «тезисах но земельному вопросу» указала, что должна быть установлена «очередность наделения землей при землеустройстве»: сначала «устраивается казахское население»; затем – «пришлое» (русское, украинское, узбекское и пр.), появившееся до 1918 года; в последнюю очередь должны были наделяться землей «самовольные» переселенцы, прибывшие в Казахстан «извне» до начала августа 1924 года [109].

Такой подход к жизненно важному и одновременно сложному вопросу ставил отдельные группы населения в неравное положение, что вызывало дополнительные споры и порождало новые конфликты. В Бурлино-Каратюбииском районе из землеустроительных работ «были исключены» русские поселки [110]. В Таловском районе из-за земли возникли драки между двумя казахскими родами – с человеческими жертвами. В перенаселенном Подстепном постоянно возникали «недоразумения» между владельцами земельных участков [111].

Летом 1926 года ВЦИК вынужден был принять принципиально иное постановление, в соответствии с которым «старожилы» и переселенцы, приехавшие в Казахстан до 14 сентября 1925 года, наделялись одинаковыми правами при получении земли [112].

Появление новых переселенцев в крае (в середине 20-х гг. они составили 17% населения губернии) привело к росту безработицы, особенно в Уральске (летом 1927 года – свыше 3 200 безработных) [113], – и увеличило количество батраков в сельской местности. Неустроенные, без средств к существованию, они становились дополнительным «балластом» для экономики края.

Сельское хозяйство Уральской губернии и к концу десятилетия не смогло достичь того Уровня, на каком оно находилось до мировой войны: резко сократились посевная площадь и поголовье скота [114]. Вывоз осетровых за пределы губернии в 1928 году едва ли составлял половину довоенного экспорта [115].


VI

Казаки в 20-е гг. оказались в крае в особенно сложном, малопонятном для них положении. Разгромленные в открытой военной схватке, обреченные жить в мире, который представлялся им – пока! – чуждым и неизвестным, они могли рассчитывать лишь на собственные силы и «милость» Советской власти. Последняя, не заинтересованная в обострении ситуации, вынуждена была принимать во внимание и интересы уральцев, хотя бы потому, что они составляли около 20% населения опустевшего края.

Конечно, основные вопросы жизни были связаны с восстановлением разрушенных войной хозяйств. Многие из них возродить было невозможно. Поэтому часть казаков оставила родные хутора, переехала в областной центр или далекие российские города, где надеялась найти работу. Или забыть о трагедии Войска.

Но основная масса уральцев продолжала жить и трудиться на бывшей войсковой земле, которая стала государственной, т.е. как бы «ничейной».

Местная Советская власть по-прежнему продолжала смотреть на казаков как на врагов существующего строя. Значительная часть их была лишена гражданских прав, несмотря на объявленное «забвение казачьих грехов». Большевиков больше интересовал вопрос о классовом «расслоении» среди казачества, его «вовлечении в общественную работу», нежели реальное экономическое положение уральцев [116].

Президиум ВЦИК 25 апреля 1925 года принял новое постановление об амнистии участников Гражданской войны (естественно, «белых»). Но на местах оно не воспринималось сколько-нибудь серьезно как обязательное к исполнению.

В Уральске был организован ряд судебных процессов над бывшими противниками Советской власти. Так, в августе судили казаков Рекунова, Махорина и Албина, только что возвратившихся на родину из эмиграции. В декабре слушалось «дело» бывшего депутата Войскового съезда Курманова и его единомышленников Хусаинова и Замалютдиновой. Несколько позднее внимание уральцев было привлечено к суду над бывшими сподвижниками атамана В. Толстова – Горбуновым и Кирилловым и т.д.

При Всесоюзном совещании по работе в деревне была создана казачья секция, в состав которой вошел и представитель Киркрайкома партии. Он не мог не знать общей «политической линии» в отношении казачества. Но «казачьи идеи» центра осуществлялись в Казахстане медленно, неохотно, а иногда и просто саботировались.

После Тринадцатого съезда партии ЦК создал комиссию по казачеству, члены которой разъехались по местам с целью изучения «болезней казачества» и выработки «соответствующего для лечения этих болезней диагноза» [117].

Зимой 1925 года в Уральск приехал в качестве представителя ЦК И. Ружейников. В своей большой речи на общегородском партийном собрании 13 февраля он подчеркнул, что «в условиях Уральской губернии вопрос о работе в деревне связывается… с вопросом работы среди казачества» [118].

И. Ружейников отметил ненормальность «деления граждан на 1, 2, 3 разряд» и призвал казачью молодежь «слиться с рабоче-крестьянской массой» [119].

В апреле 1925 года пленум ЦК РКП(б) принял резолюцию «К вопросу о казачестве», которая должна была определять новые формы и стиль партийной и советской работы в бывших казачьих областях. Резолюция потребовала «тщательного и постоянного учета местных особенностей и традиций», осудила «применение насильственных мер по борьбе с остатками казачьих традиций», указала: «в наименовании Советов в казачьих районах должно быть обязательно упоминание: и казачьих депутатов» [120].

Решение пленума ЦК заставило местное руководство уделить большее внимание казачеству. В Казахстане оно почему-то стало называться – в речах официальных лиц и на страницах газет – не уральским (или яицким), а русским.

Летом 1925 года не пленуме губкома партии был заслушан специальный доклад «О казачестве», в котором отмечалось, что казаки слабо представлены в местной Советской власти и партийных организациях (всего 11 человек), что основное место в выборных органах принадлежит «иногородним», что необходимо выделить волости с «чисто казачьим населением», но в решении этого вопроса следует «поработать», чтобы не допустить ошибок [121]. Довольно характерная оговорка… Для областной партийной организации вопрос о казачестве превращался в предмет очередной «кампании». И не более.

В докладе рекомендовалось «время от времени» проводить казачьи конференции. Но это предложение никогда не стремились осуществлять на деле.

В решении пленума отмечалась необходимость «привлечения лучшей части казачества» в партию и комсомол, рекомендовалось соблюдать «пропорциональное участие казачьего населения в руководящих советских, хозяйственных и общественных органах» и пересмотреть списки лишенных права голоса [122].

Решение пленума губкома повторяло московскую резолюцию. Вплоть до упоминания слов «и казачьих депутатов». Вскоре они появятся в названии Губернских Совета и исполкома. Только ничего не менялось.

Б. Агафонов справедливо писал в республиканской газете: «Много теперь в центре говорят о работе среди трудового казачества, но все эти слова остаются пока на бумаге и практически на местах в казачьих деревнях к работе советизирования казачества не приступлено» [123].

Власти в очередной раз демонстрировали, может, не столько безразличие к судьбе уральцев, сколько неумение работать среди казачества. Неумение, которое, в значительной степени, объясняется сложностью и запутанностью межэтнических отношений в крае и инерцией идеологических, мифологизированных «классовых» представлений времен Гражданской войны.

Первый секретарь крайкома партии Ф. Голощекин в докладе на пятой республиканской конференции отметил: «…у нас слабо проводится резолюция пленума ЦК партии относительно русского казачества, этому мало уделялось внимания, почти не выполняли этой резолюции» [124].

Представитель уральской парторганизации Насруллин, однако, в своем выступлении предпочел говорить обо всем, только не о положении казачества. Из его речи можно было сделать вывод, что казачьего вопроса в губернии не существует. Как, впрочем, не существует и самого казачества.

Вот почему другой делегат конференции – казак Калинин вынужден был откровенно заявить, что резолюция пленума ЦК «не дошла до казаков, что их по-прежнему считают «ненадежными элементами», что до сих пор для них существуют ограничения в правах [125]. Мнение уральца было отражено в резолюции конференции, где указывалось на «необходимость энергичного проведения в жизнь резолюции пленума ЦК партии о казаках» [126].

Чрезвычайно показательно, что только весной 1926 года губернские партийные и советские органы перешли от слов к практической (якобы!) работе среди казаков.

В марте на заседании губисполкома была создана комиссия «по изучению казачьего вопроса» и принято решение о названиях населенных пунктов на бывшей войсковой территории: они получали разрешение именоваться станицами и хуторами. Одновременно уральцам было даровано «право носить казачью форму и брюки с лампасами». В конце апреля была организована рабочая встреча членов «секции по хозяйственным вопросам», во время которой высказывались требования как можно быстрее осуществить землеустройство в губернии и провести ряд мер по восстановлению и организации рыбного промысла на Урале [127].

В мае 1926 года пленум губкома партии еще раз обсудил вопрос «о работе среди казачества». Еще раз было отмечено отсутствие «стройной системы» в подходе к его решению. Пленум посчитал необходимым особо подчеркнуть, что на общую ситуацию в губернии влияет «остаток… некоторого недоверия, отчужденности и пренебрежения наиболее революционно активной части населения» [128] – по отношению к казакам.

Еще и еще раз было признано, что в повседневной, практической работе решения партийных органов не выполняются, что вся их «забота» о казачестве, как правило, ограничивается декларациями и обещаниями. В частности, губерния, как и несколько лет назад, «не землеустроена», на ее территории «плохо осуществляется мелиорация», ограничено представительство казаков в выборных органах и т.д. [129]

Только осенью 1926 года губисполком согласился «провести административное районирование территории, где живут казаки» [130].

Уральцы болезненно воспринимали все эти странности властей и своего положения в губернии. Особенно в экономической и социальной сфере. Для них оставалось загадкой, почему многочисленные обещания не подкрепляются практическими делами. Гражданская война давно закончилась; все, кажется, определилось, но казаки, как и пять лет назад, не чувствовали себя полноценными гражданами республики.

Недовольство уральцев открыто прорвалось в ряде статей, опубликованных в 1926 году на страницах «Красного Урала». Особое место среди них занимает публикация А. Маркова в двух номерах газеты. В ней обращалось внимание читателей и властей на то, что политика партии в казачьем вопросе на местах постоянно извращается, что само слово «казак» изъято из официального обращения, что уральцы не имеют пропорционального представительства в органах власти. Так, на губернскую работу выдвинуто из уездов 63 человека, среди их только трое – из казаков [131]. Говоря об обострении отношений между отдельными социальными и национальными группами населения губернии, А. Марков увидел его причину в неумелой политике «партийных товарищей и ячеек», основанной «на пассивном, а иногда и недружелюбном» отношении к казакам [132].

Первый секретарь губкома Волков в докладе на XI партконференции вынужден был согласиться с критикой в адрес партийной организации [133].

Ошибки и просчеты, однако, исправлялись медленно, неохотно и непоследовательно. Возникли дополнительные трудности в практическом осуществлении принятого конференцией решения, так как оно «было понято населением (в основном казахской частью его – Н. Ф.) как уступка казачеству» [134]. А уступать бывшему противнику партия не хотела. Даже на словах…

Состоявшийся через полгода третий пленум губкома в очередной раз заявил, что казачий вопрос «продолжает оставаться одним из важнейших» и «ему необходимо уделять значительное внимание» [135].

И опять – «все слова, слова, слова». Губком и укомы партии всегда искали какую-либо «зацепку», чтобы не выполнять даже собственных решений и рекомендаций, когда речь шла о казачестве. По-прежнему партийные лидеры испытывали чувство страха и недоверия в отношении уральцев.

Потребовалось специальное постановление КазЦИК (лето 1927 года) «О работе среди русского казачества», чтобы губисполком предпринял некоторые робкие практические шаги, которые он не хотел, но вынужден был сделать: создал «казачий актив», начал обследование некоторых сельских районов, переименовал 5 волостей с «компактным казачьим населением» в станицы [136]. Т.е. выполнил – половинчато, без желания, внутренне сопротивляясь, – лишь часть того, что обязан был осуществить еще два года назад.

Во второй половине года Уральск и некоторые станицы посетили заместитель председателя КазЦИК Н. Колесников и представитель ЦК партии И. Ружейников. Цель их поездки – выявление экономического положения казачества, чтобы затем «провести нужные меры на пользу трудящимся» [137]. Во время встреч со своим земляком уральцы были откровенны: они жаловались на то, что «переселившиеся стирают обычаи и привычки коренного населения, творят потравы лугов, огородов, нарушают сроки в рубке талов, в сборе ягоды» [138].

Конечно, каждый из визитеров обещал казакам разобраться в их жалобах, помочь в решении общих (в основном – землестроительных) и конкретных вопросов. Но, как и раньше, обещания не были выполнены. Да и не могли быть выполнены.

Очередная «программа» вовлечения казаков в общественную жизнь и активное экономическое развитие края обычно заканчивалась провалом, так как не учитывала особенности, принципы общинного жизнестроения и землепользования, что вело к падению производства.

В регионе по-прежнему продолжалась «тихая» антиказачья кампания, хотя в многочисленных решениях партийных и советских органов постоянно декларировались забота и внимание в отношении уральцев. В состав окрисполкома, например, весной 1929 года был избран один казак. В партийной организации казаки составляли 6% [139].

Принимались очередные решения по казачьему вопросу, которые ничего не меняли в положении уральцев. Так, крайком партии, заслушав отчет Уральского окружкома, как и несколько лет назад, отметил, что «работа среди русского казачества, несмотря на некоторые достижения, все еще не на высоте» [140].

Председатель КазЦИК Ерназаров во время пребывания в Уральске летом 1929 года выразил недовольство «слабой работой… среди русского казачества», которое «почти не втянуто в общественную работу» [141].

Экономическое и социальное положение в округе (в результате очередной «реформы» губернии с географической и политической карты страны исчезли) все более осложнялось. Накануне коллективизации поголовье скота составляло лишь 60% от 1916 года, посевная площадь соответственно – 73% [142].

27 августа 1928 года правительство республики приняло постановление о конфискации имущества у «наиболее социально-опасных крупных баев» и выселении их за пределы Казахстана.

Уральский исполком 20 сентября установил своеобразную «квоту» конфискации в округе: 71 байское хозяйство должно быть ликвидировано, скот и имущество – переданы беднякам и батракам [143].

Первый секретарь окружкома А. Дризул в своем выступлении на городском партийном собрании сказал, что «конфискация, после целого ряда проведенных мероприятий, завершила собой Октябрь в казахском ауле» 144.

Действительно, по своим разрешительным последствиям политика «конфискации» сопоставима с социалистической революцией: казахские аулы были разорены, десятки тысяч казахов, спасаясь от нищеты и голода, бежали в соседние российские губернии. Через несколько лет правительство вынуждено было организовывать их возвращение на родину. Конфискованный скот обычно оставался без корма: 10- 15% его погибло, часть присвоена местными партийными и советскими работниками [145].

«Конфискация» страшным бичом ударила по округу, дестабилизировала общую обстановку в крае и отрицательным образом повлияла на настроение казаков. Уральцы еще раз убедились в том, что Советская власть ради достижения своих целей ни перед чем не остановится.

Накануне коллективизации органами власти предпринимаются жесточайшие меры по выполнению плана хлебозаготовок. А. Дризул, говоря о завершении Октября на Урале, несколько поторопился. Через некоторое время он выступил с лозунгом «Враг не дремлет… классовая борьба в разгаре» [146] и потребовал организовать расправу над кулаками и баями.

Первый окружной съезд Советов указал, что местные власти должны принять «все меры к выполнению… обязательной сдачи излишков хлеба государству» [147]. Что это за меры, – всем было хорошо известно: конфискация имущества, арест, суд, распродажа хозяйства с торгов и т.д.

Продолжаются поиски врага. «Красный Урал» сообщает, что в Бурлинском районе «выявлено» 23 кулацких хозяйства, в Чаганском – 21; 9 кулаков отданы под суд, 17 хозяйств проданы с торгов и т.д. По 8 «кустам» Уральского района было «учтено» 74 кулацких и 150 зажиточных хозяйств [148]. Около 10 тысяч человек в крае было лишено избирательного права [149].

Основную часть их составляли казаки (Г. Аничхин, А. Елагин, П. Астафьев, И. Жигалин, Н. Зузанов и др.), не желавшие вступать в колхозы.

Шквал новых разорительных репрессий пронесся по территории Урала. Власти делали все, чтобы только выполнить требования республиканского центра. Так, местное плановое управление пришло к выводу, что округ может сдать в 1930 году 60 тысяч голов скота, но Казнарпрод потребовал 175 тысяч [150]. Уральское руководство всячески – путем угроз и «конфискаций» – стремилось во что бы то ни стало добиться выполнения этого непосильного плана. Понимая, что хозяйства региона будут полностью разорены, оно, тем не менее, не стало спорить с республиканскими чиновниками…

…В крае вновь возникла «напряженность в продовольственных ресурсах», что означало на обычном, понятном языке приближение нового голода.

Некоторые председатели сельсоветов взяли на себя смелость сохранить некоторые запасы продовольствия на местах, но окружные власти обвинили их в том, что не понимают «сложности ситуации», настроены «капитулянтски» и пр.

Отдельные крестьяне и казаки пытались сопротивляться. В формах, характерных для всей деревенской России. Продавали и резали скот. Бросали свои хозяйства и отправлялись «неведомо куда».

Бывшая казачья территория приходила в запустение – в обстановке стремительно проводимой коллективизации.

Весной 1930 года окружком рапортовал, что обобществлено 65% крестьянских и казачьих хозяйств, а в северных районах – 80-90% [151]. Посевная площадь увеличилась на 22%, но поголовье скота уменьшилось на 60% [152]. С целью создания устойчивого орошаемого земледелия было решено приступить к разработке проекта Урало-Кушумского канала: он должен был «оросить водами площадь в 705 тысяч га и создать стройную фуражную и посевную базу» [153]. Строительство канала будет завершено накануне войны.

К весне 1932 года коллективизация в Западно-Казахстанской области (новое название региона – в соответствии с постановлением Второй сессии КазЦИК) была практически завершена: 92% крестьянских и казачьих хозяйств «добровольно» вошли в колхозы [154].

Казачество как некий феномен русской социально-экономической жизни на Урале было окончательно разрушено и разорено – экономически и духовно – в результате коллективизации. Исчезли те неповторимые демократические, общинные условия, которые питали «природных» уральцев.

Судьбой казачества в Казахстане никто, по существу, не интересовался. О нем вспоминали только тогда, когда Москва заставляла это делать. Причем в политических целях центр спекулировал на некоторых особенностях казачьего мировоззрения и нравственности, быта и организации труда в хуторах и станицах.

Казачество еще не являлось «другом» Советской власти. Но и врагом его уже не считали. Оно просто стремилось приспособиться к новым социальным условиям в надежде сохранить некоторые свои традиции в надежде на некий «поворот» в жизни.


VII

Вторая половина 30-х гг. отмечена признаками приближающейся новой войны. Советское правительство давало себе отчет в том, что новые испытания могут оказаться более трудными и жестокими, чем все предыдущие. В предвидении войны оно стремилось осуществить ряд мер, которые должны были способствовать укреплению военной мощи государства. В ряду таковых оказалось известное постановление ВЦИК СССР от 20 апреля 1936 г. «О снятии с казачества ограничений по службе в РККА».

В нем говорилось: «Учитывая преданность казачества Советской власти, а также стремление широких масс советского казачества, наравне со всеми трудящимися Советского Союза, активным образом включиться в дело обороны страны, Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановил: отменить для казачества все ранее существовавшие ограничения в отношении их службы в рядах Рабоче-крестьянской Красной Армии, кроме лишенных прав по суду» [155].

Постановление явилось ответом власти на письмо казаков Дона, Кубани и Терека И. Сталину, в котором они клялись в преданности большевистской партии и делу социализма.

Еще до появления постановления ВЦИК республиканская газета одной из редакционных статей утверждала, что в современных условиях по-новому «звучит слово «казак» [156]. Об изменениях в мировоззрении казачества писали «Правда» и «Известия» в один и тот же день – 24 апреля 1936 года, подчеркивая, что «перед казачеством открыт путь чести и славы не только на колхозных полях, но и на полях будущих битв за дело обороны великой нашей родины» [157].

На основе постановления ВЦИК нарком обороны К. Ворошилов издает приказ о создании казачьих воинских частей и введении особой формы для казаков.

Западно-Казахстанский облисполком, который раньше крайне неохотно проводил какие-либо практические мероприятия, связанные с казачеством, моментально изменил свою позицию. Областная газета стала регулярно публиковать материалы, рассказывающие о труде и быте «русских казаков».

В здании городского театра 16-17 апреля было проведено собрание уральцев. Организован клуб «ворошиловских всадников». Обсуждается идея проведения конного пробега Уральск-Москва. Ведется подготовка к областному слету. Казаки выступили отдельной колонной во время первомайской демонстрации. В доме им. С. Кирова («дом Карева») 2 мая впервые после долгого перерыва открыто звучали казачьи песни. На ипподроме проведены конные соревнования.

Областной слет уральцев получил приветственные телеграммы от крайкома партии, председателя ЦИК республики У. Кулумбетова, председателя Совнаркома КАССР У. Исаева, С. Буденного, И. Кутякова, командующего САВО М. Великанова и др. Общий тон приветствий – восторженный, радостный. Так, например, У. Исаев посчитал возможным отметить: «…неправильно думать, что история уральского казачества – это сплошная реакция и опора царизма» [158].

В связи с новым «подходом» к казачьему «вопросу» вспомнилось имя находившегося под негласной советской цензурой местного писателя И. Железнова, который, оказывается, «для своего времени… был передовой человек».

3 мая в помещении облисполкома состоялась встреча руководителей области с казаками-участниками первомайской демонстрации, во время которой вспоминались и старые «грехи» казачества перед Советской властью (без этого нельзя было обойтись!), но в основном говорилось об его участии в строительстве нового общества.

В письме И. Сталину казаки признали свои ошибки перед революцией: «Черным пятном лежит на нас наше прошлое и в особенности участие уральского казачества в отрядах генерала Толстова против Советской власти».

Одновременно уральцы заверяли «вождя всех народов» в том, что они «совсем другие… стали»: «Пусть знают враги нашей родины, что уральские казаки готовы биться за Советскую власть, не щадя своей жизни» [159].

Письмо подписали тысяча участников слета и 9 350 казаков и казачек, обсудивших его содержание на станичных сходах и собраниях.

Лето и осень 1936 года отмечены в области постоянным, все возрастающим интересом к труду и быту казаков, к местному фольклору. На страницах областной газеты публикуются отрывки из романа В. Правдухина «Яик уходит в море». Еще раньше в Алма-Ате был издан сборник рассказов О. Черняевой «Малиновый околыш». Казачьи представители 20 ноября выступили перед делегатами Третьего (Чрезвычайного) областного съезда Советов [160].

Известный казахский акын Дж. Джабаев в очередной раз восторженно воспевал «мудрого» вождя и «благополучную» народную жизнь в своей «Казачьей думе о Сталине»:

От высокого Казбека
До Каспийских берегов
Наша жизнь тобой согрета,
Жизнь советских казаков…
На большом пиру казачьем
Наши девушки поют,
Зануздают самолеты,
Шелком небо разошьют…[161]

Но все это внешнее, шумное, официальное не могло скрыть трагизма общей ситуации, в какой оказалось казачество в Казахстане. Слова и обещания оставались политической демагогией, этакой красивой «упаковкой», которая должна была скрыть истинное отношение властей к казакам, их настойчивое стремление полностью подчинить уральцев новому строю, окончательно уничтожить их надежды на восстановление традиционных форм жизнестроения и землепользования.

Создание самостоятельной Гурьевской области (январь 1938 года), в состав которой вошли некоторые бывшие войсковые земли, окончательно лишило уральское казачество территориального единства и целостности, подчинило его различным административным структурам.

…Еще продолжались официальные разговоры о казаках, на страницах газет появлялись публикации, посвященные уральцам, – и одновременно тайно осуществлялась политика геноцида в отношении десятков и сотен казаков.

Было бы ошибкой утверждать, что она была направлена только против уральцев. Нет, совсем не так. Уничтожению подвергались тысячи казахов, русских, украинцев и др. Но странное, совершенно необъяснимое складывалось положение: именно в то время, когда пресса и радио много говорили о «красном», колхозном казачестве, усиливался террор против него. Неужели постановление ВЦИК было принято с одной только целью: прикрыть новое наступление на казаков? Практически репрессии против них никогда не прекращались, но особенно усилились после появления постановления ВЦИК, хотя, казалось бы, что нужно Советской власти от казаков: верноподданнических клятв? заверений в преданности «идеалам социализма»? осуждения своих «заблуждений» и «грехов»? Все это было сказано – и неоднократно.

В 1937 году было арестовано и осуждено свыше 100 казаков, в 1938-м – около 200, что составляло 35-40% от общего числа невинно пострадавших в области [162]. Так на практике осуществлялось предложение ЦК Компартии Казахстана об увеличении количества репрессированных по республике, с которым алма-атинское руководство обратилось в конце 1937 г. в Политбюро ЦК ВКП(б). Предложение, как известно, было принято и утверждено. Только в одном колхозе «Трудовик» летом 1938 года было арестовано 15 казаков [163]. Среди репрессированных в то время – мой дядя Александр Иванович Фокин, простой шофер по специальности, «виновный» лишь в том, что слышал в компании товарищей «антисоветский» анекдот – и не донес «компетентным органам». Анекдот же был рассказан провокатором…

Одновременно власти подняли новую волну критики и разоблачений религии и церкви. Еще в 1932 году Невский собор был передан профсоюзу служащих, здание Петропавловского собора занято школой, молельный дом старообрядческой общины захватил кавалерийский полк, 3 мечети превращены в «дома культуры». Снятые колокола власти отправили на переплавку в «фонд индустриализации страны».

Во второй половине 30-х годов наступление на церковь приобрело в области более «планомерный» и ожесточенный характер: был взорван ряд соборов (в том числе и Петропавловский, в котором некогда венчался Е. Пугачев с «казачьей царицей» У. Кузнецовой), многие церкви в бывших хуторах и станицах отданы под склады (Серебряково, Бударино, Большой Чаган и др.) или разрушены, священники подверглись судебному преследованию.

По территории области Советская власть вновь прошлась железным катком «диктатуры пролетариата», жертвой которой становились рабочие и крестьяне, служащие и безработные, служители культов и домохозяйки. Некоторым припоминалось участие в Гражданской войне. Часть уральцев обвинили в создании подпольной антисоветской организации, в установлении связи с «контрреволюционными» организациями Москвы и подготовке военного выступления [164]. Дружеские отношения с В. Правдухиным, приезжавшим на Урал с целью «изучения натуры», расценивались как доказательство подрывной деятельности казаков.

В 1939 году Уральск покинул 46-й кавалерийский полк, в течение ряда лет находившийся в городе. Вместе с ним исчезают даже внешние приметы казачьего быта и армейской (войсковой) организации [165].

Лишь старинные песни, еще звучавшие на семейных торжествах напоминали о том, что здесь, на территории Яика-батюшки, некогда жило, трудилось, буйствовало особое Войско. Да названия некоторых «населенных пунктов» порою заставляли задуматься об истории этого удивительно своеобразного и некогда богатого края.

* * *

Накануне Великой Отечественной войны значительная часть молодых уральцев стала служить в специальных кавалерийских полках, несколько напоминавших дореволюционные казачьи формирования. Местный журналист П. Крестьянинов, участник военных событий, в повести «Эскадрон» (1981 г.) сумел передать настроения и чувства уральцев, оказавшихся в привычной, традиционной среде армейской службы, и попытался раскрыть особенности их мировоззрения, прежде всего выразившегося в отношении к таким понятиям, как Родина и война. Как и раньше, они бесстрашно выполняли свой патриотический долг не щадя своей жизни, думая прежде всего о свободе и благополучии Отечества.

Тысячи уральцев не возвратились домой. Достаточно взглянуть на списки погибших на войне, чтобы оценить те жертвы, которые понесло казачество в кровавых боях. В многотысячном перечне погибших значительное место занимают типично уральские фамилии. Среди них – мои дядья Василий Фокин и Иван Русаков (отец десятерых детей) и старшие братья: родной – Григорий Фокин и двоюродные – Павел Фокин и Федор Русаков.

Война, погубившая десятки миллионов советских людей, еще и еще раз «проредила» казачество. Уральцев стало заметно меньше среди населения края.

Дальнейшее количественное их уменьшение в регионе связано с освоением целинных и залежных земель, когда в Приуралье приехали десятки тысяч юношей и девушек из самых различных регионов Союза: русские, украинцы, белорусы и др. В этом «интернациональном» потоке почти полностью растворились потомки казаков.

Следует отметить еще одно немаловажное, по крайней мере, для городской русской (в том числе – и казачьей) молодежи обстоятельство. В Уральске в 30-50-е годы работал один ВУЗ – педагогический институт. Выбор профессий, которые могли быть предложены выпускникам средних школ, был невелик. Неслучайно поэтому в 50-60-е годы начинается отток наиболее подготовленной части местной молодежи в российские вузы и города. Они не боялись конкурса вступительных экзаменов, поскольку получили хорошую школьную подготовку.

После окончания институтов и университетов уральцы, как правило, уже не возвращались на родину.

В областном центре постоянно возрастала численность «коренного» населения, особенно в 60-70-е годы, после открытия сельхозинститута (1963 год). Резко сократилось количество евреев и немцев, которые некогда играли серьезную роль в экономической жизни региона.

Власти сделали все, чтобы слово «уральский казак» окончательно было забыто в своем «природном», первоначальном значении. Оно приобрело не свойственный ему смысл: превратилось в этакое местное ругательство. Для официальных властей – в знак консерватизма и шовинизма, в символ политического недоверия.

Вспоминается, в связи со сказанным, характерный для того времени случай, который может показаться анекдотом. Но он произошел в действительности.

Дело было в конце 70-х гг. Шла подготовка к очередным выборам в Верховный Совет Казахской ССР. Уже были названы некоторые кандидаты в депутаты: секретарь обкома партии, передовые рабочий и колхозник… Оставалось вакантное место, предназначенное местными партийными «бонзами» для представителя «трудовой» интеллигенции. Желательно – врача или учителя, хорошего специалиста, пользующегося авторитетом среди коллег и известного в городе. Впрочем, врача уже «избирали».

Так что внимание областного руководства было сосредоточено на поисках учителя… Нашли. Проверили анкету. Из рабочей семьи. Среднего возраста. Отец – участник Великой Отечественной войны. Учитель работает в школе уже свыше 20 лет. Пригласили его в обком партии. Принял будущего кандидата в депутаты «сам» первый секретарь (фамилия в данном случае не имеет значения) – для «собеседования». Все содержание разговора «руководящего лица» с будущим кандидатом в депутаты практически свелось к одному: «Не из уральских ли казаков учитель?... Фамилия у него – подозрительная, казачья…» И когда был получен ответ, что отец предполагаемого кандидата родом из самарской деревни, – вопрос был решен положительно: кандидатура была утверждена обкомом партии.

Разговор шел не о том, достоин или не достоин человек быть депутатом Верховного Совета республики. Кстати, этот учитель – бесспорно честный и добросовестный труженик, прекрасный профессионал. И просто – хороший человек. Речь не об этом. Речь – о другом: у местного руководства возникла и укрепилась за годы Советской власти этакая аллергия на казачество и глубокая убежденность в том, что его не должно быть.

Если накануне войны в крае проходили обсуждения «казачьего» вопроса, признавался вклад уральцев в экономику и культуру края, то в последующие десятилетия их начинают рассматривать как что-то постороннее, как неких пришельцев, захвативших плодородные земли, или оккупантов, которым не должно быть места в Казахстане.

Лишь местные ученые из педагогического института (лингвисты, историки, фольклористы) и журналисты еще стремились сохранить память о прошлом, настойчиво, буквально не крохам, собирая материал, пока по исчезнувший окончательно из памяти и быта потомков казаков.

Следует в первую очередь отметить подвижническую работу доцента Н.М. Малечи, под руководством которого на протяжении нескольких десятилетий проходило собирание и изучение местного диалекта. Под видом учебной диалектологической практики организовывались научные экспедиции в районы с преобладанием казачьего населения. Более того: удалось организовать экспедицию в Среднюю Азию, в места, где жили потомки казаков-«уходцев».

В итоге был собран уникальный по своему объему и научной ценности материал, составивший восемь томов словаря местного говора. Но, как выяснилось, ни в республике, ни в области он был никому не нужен. Неоднократно ставился вопрос об его издании, но, несмотря на обещания чиновников различного (даже самого высокого) ранга, дело так и не сдвинулось с места.

Более результативной оказалась работа по сбору казачьего фольклора. Ее возглавил доцент Е.И. Коротин, усилиями которого были подготовлены и изданы два сборника устно-поэтических произведений. Ученый сумел также создать и возглавить ансамбль казаков Круглоозерного, который с большим успехом выступал перед слушателями в различных городах Советского Союза. В 1995 году стараниями исследователя в Москве был выпущен большой диск с записями казачьих песен.

В 60-80-е годы в Уральске активно работал отряд краеведов (Н. Евстратов, Н. Чесноков, Б. Пышкин, А. Белый, П. Букаткин, Н. Щербанов и др.), стремившихся в своих статьях и публикациях (в основном на страницах областной газеты) расширить знания земляков о том крае, на территории которого они живут, о людях, энергией и мужеством которых создавались материальные и духовные ценности.

Официальные власти относились к краеведческому, казачьему материалу настороженно, особенно если речь велась о «слугах царского режима» – местных чиновниках и офицерах. Достаточно сказать, что «запретным» тогда являлся (и до сих пор остается таковым) широко известный на Урале казачий писатель прошлого столетия И. Железнов. О нем можно было писать, допустим, в Москве или Ленинграде, но никак не в Уральске, где не допускалось даже простое упоминание его имени. Если кто-то из краеведов рассказывал о визите А. Пушкина на Урал, то «не рекомендовалось» упоминать имени атамана В. Покатилова; рассказывая о посещении края Л. Толстым, исследователь не должен был называть имя его «приятеля» – атамана А. Столыпина и т.д.

Всякий серьезный разговор на «казачью» тему наталкивался на противодействие партийных и советских органов, внимательно следивших за «чистотой» идеологических представлений и исторических знаний населения области.

Показательна в этом отношении история, случившаяся с местным журналистом-краеведом Б. Пышкиным.

В 1958 году он выступил в местной газете с повестью «Смута», которая представляла несомненный интерес для читателей – с точки зрения фактического материала (события связаны с историей пугачевского движения) и языка (автор прекрасно владел народной разговорной речью и умел передать читателю ее богатства). В предисловии к публикации отмечалось, что в повести «воспроизводятся картины быта яицких казаков», и одновременно высказывалась поистине «крамольная» мысль о том, что «крестьянство видело в «казацком царстве» свой идеал общественного устройства» [166]. Такого утверждения оказалось достаточно, чтобы печатание произведения было остановлено уже на первых главах.

Через год тот же Б. Пышкин выступил со статьей об известном местном журналисте прошлого века, историке и поэте, авторе популярной на Урале песни, казачьем офицере Н. Савичеве. Он был охарактеризован как «человек передовых для своего времени взглядов» [167]. Но этим словам «советская общественность» и власти не поверили: моментально последовал донос «бдительного» читателя в обком партии, и агитпроп вынес быстрое решение: статью осудить, автора уволить с работы.

Парткомы всегда были настороже, когда на страницах газеты появлялся материал, в чем-то не соответствующий догматическим представлениям о прошлом края. Они руководствовались при этом, как и пятьдесят лет назад, сугубо «классовым принципом» деления жителей Урала на «наших» и «врагов», на «красных» и «белых».

Реальная история Приуралья сознательно искажалась. Творилась новая «история» борьбы трудящихся Приуралья за «царство социальной справедливости и свободы».


Примечания

1. Петровский Л. Петр Петровский – Алма-Ата, 1974, с. 61.

2. «Красный Урал», 1920, 29 апреля.

3. См. «История и современность». Сборник – Алма-Ата, 1991, с. 238.

4. Отчет губернского экономического совещания с 1января по 1 октября 1921 г. – Уральск, 1921, с. 27.

5. «Красный Урал», 1922, 13 июня.

6. «Приуралье», 1990, 6 октября.

7. Зиманов С, Даулетова С, Исмагулов М. Казахский революционный комитет – Алма-Ата, 1981, с. 96.

8. «Труды института истории, археологии и этнографии» – Алма-Ата, 1956, вып. 2, с. 78.

9. Справочник по административно-территориальному делению Казахстана (август 1920 г. – декабрь 1936 г.) – Алма-Ата, 1959, с. 115, 173, 205 и др.

10. Коротин Е. Фольклор яицких казаков. Песни, народная проза, детский фольклор – Алма-Ата, 1981, с. 63.

11. «Известия», 1919, 12 декабря.

12. Там же.

13. Калинин М., Речь на Всероссийском казачьем съезде – М., 1920, с. 17-19.

14. «Известия», 1920, 2 марта.

15. «Известия», 1920, 5 марта.

16. «Известия», 1920, 10 марта.

17. Декреты Советской власти – М., 1974, т. 3, с. 391.

18. «Голос трудового казачества» – 1920, № 1, с. 2.

19. «Красный Урал», 1920, 25 апреля.

20. «Красный Урал», 1922, 15 июня.

21. «Большевик Казахстана» – 1936, № 12, с. 59-60.

22. Там же, с. 61.

23. Елагин А. Социалистическое строительство в Казахстане в годы гражданской войны (1918-1920) – Алма-Ата, 1966, с. 61.

24. Чеботарев В. Иван Ружейников – Алма-Ата, 1971, с. 72.

25. Елагин А. Социалистическое строительство в Казахстане в годы гражданской войны (1918-1920) – Алма-Ата, 1966, с. 148.

26. Отчет Уральского губернского экономического совещания (1 января – 1 октября 1921 г.) – Уральск, 1921, с. 79.

27. Отчет Уральского губернского экономического совещания за период с 1 октября 1921 г. по 1 октября 1922 г. – Уральск, 1923, с. 73-74.

28. «Красный Урал», 1921, 5 августа.

29. Уральская губерния в 1925-26 гг. (Отчет Уральского губисполкома) – Уральск, 1927, с. 1.

30. Отчет Уральского губернского экономического совещания (1 января – 1 октября 1921 г.) – Уральск, 1921, с. 16.

31. «Красный Урал», 1922, 6 октября.

32. Данилевский К., Рудницкий Е. Урало-Каспийский край. Краеведческий справочник – Уральск, 1927, с. 34.

33. Отчет Уральского губернского экономического совещания за период с 1 октября 1921 г. по 1 октября1922 г. – Уральск, 1923, с. 11.

34. Там же, с. 10.

35. Ленин В. Полное собрание сочинений, т. 51, с. 348.

36. Попов Ф. 1920 год в Самарской губернии – Куйбышев, 1977, с. 98.

37. «Красный Урал», 1920, 4 августа.

38. Григорьев В. Агония – Алма-Ата, 1982, с. 24.

39. «Красный Урал», 1921, 5 августа.

40. «Красный Урал», 1921, 28 июня.

41. «Красный Урал», 1922, 17 декабря.

42. «Красный Урал», 1922, 3 декабря.

43. «Красный Урал», 1921, 5 августа.

44. «Степная правда», 1921, 6 декабря.

45. «Красный Урал», 1927, 22 декабря.

46. «Красный Урал», 1922, 29 сентября.

47. «Красный Урал», 1920, 25 апреля.

48. «Известия», 1921, 9 июля.

49. «Красный Урал», 1923, 3 февраля.

50. «Красный Урал», 1923, 10 января.

51. «Красный Урал», 1923, 5 августа.

52. Петровский Л. Петр Петровский – Алма-Ата, 1974, с.63.

53. «Красный Урал», 1922, 27 сентября.

54. «Красный Урал», 1922, 5 сентября.

55. «Красный Урал», 1922, 20 сентября.

56. «Пульс», 1993, 11 июля, Уральск.

57. «Красный Урал», 1923, 10 января.

58. «Красный Урал», 1921, 1 сентября.

59. Статистический справочник по Уральской губернии – Уральск, 1925, вып. 1, с. 45, 50.

60. «Красный Урал», 1923, 10 января.

61. «Красный Урал», 1922, 17 сентября.

62. «Красный Урал», 1922, 15 августа.

63. «Красный Урал», 1922, 1 октября.

64. «Красный Урал», 1922, 6 августа.

65. «Красный Урал», 1922, 30 августа.

66. «Красный Урал», 1922, 1 августа.

67. «Красный Урал», 1922, 8 августа.

68. Отчет Уральского губернского экономического совещания (1 января – 1 октября 1921 г.) – Уральск, 1921, с. 37.

69. «Красный Урал», 1922, 22 сентября.

70. «Красный Урал», 1922, 19 декабря.

71. «Красный Урал», 1922, 8 августа.

72. «Красный Урал», 1922, 4 января.

73. «Красный Урал», 1922, 28 мая.

74. «Красный Урал», 1922, 4 июня.

75. «Красный Урал», 1922, 8 августа.

76. «Красный Урал», 1922, 9 августа.

77. «Красный Урал», 1922, 10 июня.

78. См. «Красный Урал», 1922, 11 мая, 25 мая.

79. «Красный Урал», 1922, 25 мая.

80. «Красный Урал», 1922, 4 августа.

81. «Красный Урал», 1923, 16 октября.

82. «Красный Урал», 1923, 7 ноября.

83. «Красный Урал», 1924, 12 апреля.

84. «Красный Урал», 1925, 16 апреля.

85. «Красный Урал», 1927, 28 января.

86. «Красный Урал», 1927, 17 февраля.

87. «Красный Урал», 1927, 24 февраля.

88. «Красный Урал», 1925, 20 декабря.

89. «Красный Урал», 1927, 28 января.

90. «Урало-Прикаспийская степь». Периодический сборник – Уральск, 1928, №1, с.25.

91. «Советская степь», 1925, 10 июля.

92. «Красный Урал», 1928, 14 марта.

93. «Советская степь», 1925, 6 мая.

94. Статистический справочник по Уральской губернии – Уральск, 1925, вып.1, с. 45, 56, 61.

95. «Красный Урал», 1926, 9 января.

96. Статистический справочник по Уральской губернии – Уральск, 1927, вып. 3, с. 137.

97. См. Данилевский К., Рудницкий Е. Урало-Каспийский край. Краеведческий справочник – Уральск, 1927, с. 98.

98. «Всеподданнейший отчет наказного атамана о состоянии Уральского казачьего войска за 1913 год» – б.м., 1914, таблица № 4.

99. Статистический справочник по Уральской губернии – Уральск, 1925, вып. 1, с. 63.

100. «Красный Урал», 1926, 9 января.

101. «Красный Урал», 1925, 24 марта.

102. «Красный Урал», 1925, 7 ноября.

103. «Советская степь», 1925, 9 августа.

104. «Урало-Прикаспийская степь». Периодический сборник – Уральск, 1928, № 1, с. 53.

105. «Красный Урал», 1924, 8 января.

106. «Красный Урал», 1928, 6 января.

107. «Красный Урал», 1926, 7 ноября.

108. «Красный Урал», 1925, 23 апреля.

109. «Советская степь», 1925, 1 декабря.

110. «Урало-Прикаспийская степь». Периодический сборник – Уральск, 1928, вып. 1, с.56.

111. «Красный Урал», 1928, 10 мая.

112. «Красный Урал», 1927, 13 января.

113. «Красный Урал», 1927, 2 августа.

114. «Урало-Прикаспийская степь». Периодический сборник – Уральск, 1929, № 3, с. 9.

115. «Урало-Прикаспийская степь». Периодический сборник – Уральск, 1928, № 2, с. 36.

116. См. «Советская степь», 1925, 11 апреля.

117. «Красный Урал», 1925, 17 февраля.

118. Там же.

119. «Красный Урал», 1925, 18 февраля.

120. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК – М., 1984, т.III, с. 349-351.

121. «Красный Урал», 1925, 28 июля.

122. «Красный Урал», 1925, 6 августа.



123. «Советская степь», 1925, 15 июля.

124. «Советская степь», 1925, 4 декабря.

125. «Советская степь», 1925, 6 декабря.

126. «Советская степь», 1925, 9 декабря.

127. «Красный Урал», 1926, 29 апреля.

128. «Красный Урал», 1926, 3 июня.

129. «Красный Урал», 1926, 19 августа.

130. «Красный Урал», 1926, 9 ноября.

131. «Красный Урал», 1926, 21 августа.

132. «Красный Урал», 1926, 24 августа.

133. «Красный Урал», 1927, 18 января.

134. «Красный Урал», 1927, 12 июля.

135. «Красный Урал», 1927, 14 июля.

136. «Красный Урал», 1927, 10 августа.

137. «Красный Урал», 1927, 1 сентября.

138. «Красный Урал», 1927, 11 ноября.

139. «Красный Урал», 1929, 3 августа.

140. «Красный Урал», 1929, 29 января.

141. «Красный Урал», 1929, 15 августа.

142. «Красный Урал», 1927, 28 марта.

143. «Красный Урал», 1928, 21 сентября.

144. «Красный Урал», 1929, 12 января.

145. «Красный Урал», 1929, 13 января.

146. «Красный Урал», 1929, 2 июля.

147. «Красный Урал», 1929, 28 марта.

148. «Красный Урал», 1930, 23 октября.

149. «Красный Урал», 1930, 2 декабря (приложение).

150. «Красный Урал», 1930, 13 января.

151. «Красный Урал», 1930, 15 марта.

152. «Красный Урал», 1930, 16 мая.

153. «Урало-Кушумская проблема» – Уральск, 1931, с.З.

154. «Красный Урал», 1932, 3 апреля.

155. «Известия», 1936, 21 апреля.

156. «Казахстанская правда», 1936, 8 апреля.

157. «Известия», 1936, 24 апреля.

158. «Прикаспийская правда», 1936, 6 мая.

159. «Прикаспийская правда», 1936, 5 мая.

160. «Прикаспийская правда», 1936, 21 ноября.

161. «Прикаспийская правда», 1937, 30 декабря.

162. См. списки реабилитированных советских граждан, опубликованные в областной газете «Приуралье» в 1990-1991 гг.

163. «Казачий вестник», 1991, декабрь.

164. «Надежда», 1995, 7 июля, Уральск.

165. «Надежда», 1992, 29 февраля, Уральск.

166. «Приуральская правда», 1958, 11 февраля.

167. «Приуральская правда», 1959, 14 апреля.

Обсудить в форуме


Автор:  Николай Иванович Фокин
Источник:  Фокин Н.И. Финал трагедии. Уральские казаки в XX веке – М.: 1996 г.

Возврат к списку